«МЕНОРА»
№2, 1998 г.
Эфраим СЕВЕЛА
СОЛДАТСКИЕ ШТАНЫ
Солдатские штаны. Цвета хаки. Или оливкового цвета. В зависимости от рода войск. С обилием карманов сзади и спереди. Заправленные в шерстяные носки и в высокие армейские ботинки, которые весят по полпуда, особенно в такую жару, какая бывает на Ближнем Востоке.
Казалось бы, что поэтического и возвышенного может быть в солдатских штанах? Простите, но это для вас. А что касается меня... то, когда я вижу эти самые солдатские штаны цвета хаки или оливкового цвета, только что выстиранные и вывернутые наизнанку, со швами наружу и множеством болтающихся карманов, вывешенные для просушки на балконе иерусалимского дома, мое сердце начинает биться учащенно.
Потому что это уже не штаны, а флаг, сообщающий всем окружающим балконам, что обладатель этих штанов, хозяин дома, благополучно вернулся из армии. Жена, плача от счастья, выстирала их и гордо вывесила штанинами вверх и в разные стороны для всеобщего обозрения, как знак семейного торжества.
Когда кончилась война Судного дня и первые партии солдат, бородатых, просоленных и грязных, хлынули домой с Голанских высот и с Суэцкого канала, на многих балконах Иерусалима затрепетали на сухом ветерке солдатские штаны цвета хаки или оливкового цвета, с которых жены и матери, мешая слезы с мыльной пеной, отстирали песок пустынь и копоть взрывчатки.
Свесившись с бельевых веревок, солдатские штаны словно кричали всей улице со своих балконов:
– В нашем доме полный порядок! Радуйтесь, люди добрые, вместе с нами!
А на тех балконах, где не было видно солдатских штанов и сиротливо болтались пустые бельевые веревки, было траурно, неуютно и одиноко. В те дома или еще не вернулись, или уже никогда не вернутся мужчины.
Я помню старушку, сгорбленную, опершуюся на посох, сощурившую слезящиеся глаза на балконы с солдатскими штанами. Она пальцем считала каждую пару и бормотала, как молитву:
– Слава Богу, слава Богу... Еще раз слава Богу. Господь наш, никого не обойди, вывесь на каждом балконе солдатские штаны.
Глядя на эту бабушку, я, к тому времени тоже демобилизованный и вывесивший свои выстиранные штаны на нашем балконе, вспомнил такую же старушку, что повстречалась нам в первый день войны, когда мы, резервисты, только что облачившиеся в военную форму, еще не опомнившиеся от неожиданности, мчались в реквизированных для нужд армии пассажирских автобусах из Иерусалима на север, к Голанским высотам.
В нашем автобусе было человек пятьдесят солдат. Новенькое обмундирование еще мешковато и неудобно сидело на нас, каски сползали на глаза на всех неровностях дороги. Мы были взвинчены, день был сухой и жаркий, в горле пересохло, язык стал шершавым, как наждак. Мы мучительно хотели пить.
Шофер автобуса не меньше остальных страдал от жажды, и хоть был строжайший приказ, не останавливаясь, мчаться к Голанам на помощь нашим отступающим частям, как только мы въехали в какой-то поселок, подрулил к маленькому магазину с бутылками кока-колы на вывеске и со скрежетом затормозил, распахнув и передние, и задние двери.
Пятьдесят солдат ворвались в эту крохотную лавочку. Вернее, там поместилось не больше десяти, остальные толпились снаружи, и им из рук в руки передавали поверх касок запотевшие, только что из холодильника бутылки.
Хозяйка магазина, женщина лет под семьдесят, очень похожая на Голду Меир, суетилась у прилавка. В считанные минуты мы опустошили весь магазин. Выпили все, что было возможно пить. Всю кока-колу, содовую воду, апельсиновый и грейпфрутовый соки. Тем, кому не хватило напитков, пришлось довольствоваться водой из-под крана.
Старушка отдала нам весь свой запас напитков. Магазин был крохотный, не из богатых, и все, что мы выпили, было единственным достоянием старенькой хозяйки.
Освежившись и ожив, мы полезли в карманы за деньгами:
– Сколько с нас, мамаша?
Солдаты весело галдели, суя ей деньги. Стоявшие на улице передавали смятые фунтовые бумажки, пригоршни мелочи.
Хозяйка магазина подняла руку, как бы отстраняя деньги, и шум понемногу улегся.
– Не надо платить, – тихо сказала старушка. – Я вас очень прошу. Заплатите потом... когда поедете назад... Только, будьте добры, вернитесь живыми... Ладно? Тогда и заплатите мне.
Каюсь, я не уплатил за напитки и после войны. Никак не мог вспомнить, какой дорогой мы ехали на фронт, в каком поселке остановились попить.
Но когда я увидел старушку с посохом, считавшую скрюченным пальцем солдатские штаны, вывешенные после стирки на иерусалимских балконах, я вспомнил и ту, что напоила нас в первый день войны, отдав все, что имела. И хоть у меня давно нет своей матери, как никогда прежде, я почувствовал, что еще не осиротел.
Эфраим СЕВЕЛА |
ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!
Григорий Резник
ПОМОЛИМСЯ, ЕВРЕИ
Давид Бен-Гурион
ПАМЯТЬ
Соломон Бирнбаум
ЗАЧЕМ СМОТРЕТЬ НА ЕВРЕЕВ?!
Александр Городницкий
НАД ПРОСЕЛКАМИ ЛИСТЬЯ...
Александр Грайцер
КАК Я УЗНАЛ БОГА
Илья Мазл
ГОВОРЯ НА ИДИШ
ИЗ СОКРОВИЩНИЦЫ МУДРЕЦОВ
Елена Гречка
ПОЭЗИЯ
ЭМИГРАЦИЯ И ОБРАЩЕНИЕ
Эфраим Севела
СОЛДАТСКИЕ ШТАНЫ
УНИКАЛЬНАЯ СУДЬБА ИВРИТА
Борис Камянов
ПОЭЗИЯ
ПИСЬМА ЧИТАТЕЛЕЙ
П. Катцнелленбогер
Я РОДИЛСЯ ЕВРЕЕМ И УМРУ ЕВРЕЕМ
ИЗ СОКРОВИЩНИЦЫ МУДРЕЦОВ
|
