«МЕНОРА»
№1, 1996 г.
Хаим БЭЛЦ
ЛЕВИТ В ЧЕРНОМ
Все мы помним эпизод спора, описанном Дюма, о черном знамени капитана Немо. Именно под этим цветом – цветом небытия, траура и в то же время раскрепощенности и невостребованной свободы – прошла земная жизнь Осипа Эмильевича Мандельштама. Один из его друзей, русский писатель Родион Березов (Акульшин), хранил Мандельштама в своей памяти как человека «симпатичного, очень приветливого и умного, но как-то по-своему, будто он только одной своей частью жил на земле, а в остальном – где-то в другом месте». И это было очень верным замечанием. Это же ярко иллюстрирует его творчество, в котором Мандельштам никогда не опускался до примитивного бытового уровня. В основе его восприятия незыблемо лежало христианство – и не как символ, найденный художником, а как откровение благодати через явление Христа. Мандельштам, вопреки мнению многих, никогда не был философом. Ему претили различные философии и идеи гуманизма как уход от простого понимания христианства, и это его чем-то сближало с Блоком. Строки «Вам чужд и странен Вифлеем, и яслей вы не увидали» из стихотворения «Сухие листья октября» направлены к так называемым истовым приверженцам ценностных понятий, среди которых были люди, сводившие факт принятия Мандельштамом Иисуса как Мессии и его крещение в июне 1911 года в методистской церкви Выборга к стремлению ассимилироваться. Эти люди, по словам жены, Надежды Мандельштам (в девичестве Хазина), так и не поняли «молодого левита». «Но как можно забыть о той тьме, – недоумевает Надежда Яковлевна, – которая наставала в шестом часу и продолжалась до часа девятого, и померкло солнце»? Ведь именно под этим солнцем родился еврейский мальчик: «Я проснулся в колыбели, черным солнцем осиян». Судьба еврейства после начала новой эры была для Мандельштама жизнью под тем «черным солнцем». Но на этуна обузу и на несчастную случайность, а как на Богом данный дворец», вкладывая в эти слова все свое иудо-эллино-христианское мироощущение. Никита Струве как-то заметил, что ключом к пониманию Мандельштама могут служить следующие слова Владимира Соловьева: «Еврей верит в невидимое... но хочет, чтобы невидимое стало видимым и проявило бы свою силу; он верит в дух, но только такой, который пронизывает все материальное, который пользуется материей, как своей оболочкой и своим орудием. Не отделяя духа от материального выражения, еврейская мысль тем самым не отделяет и материю от ее духовного и божественного начала». Тот, в ком текла «кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей», не мог умолчать об этом «божественном начале» и его воплощении в Мессии Израиля – скромном плотнике из Назарета, Царе царей и Господе господствующих. Он не мог молчать о том, что мир в своем сумасшествии погружается во тьму. В одну из зимних ночных прогулок с Березовым Мандельштам говорил: «Родион, что придумать?.. Я же не могу сдерживать свои слова, они меня раздирают изнутри, я могу задохнуться, если они застрянут во мне и не слетят с языка...» Его судьба была чем-то похожа на судьбу Маккавеев, только в отличие от них Осип Мандельштам переступил границу, разделяющую символ с его духовным началом, где он, наконец, смог полной грудью вздохнуть «о луговине той, где время не бежит».
Хаим БЭЛЦ
Образ Твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» – сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади.
(1912 г.)
В хрустальном омуте какая крутизна!
За нас сионские предстательствуют горы,
И сумасшедших скал колючие соборы
Повисли в воздухе, где шерсть и тишина.
С висячей лестницы пророков и царей
Спускается орган. Святого Духа крепость.
Овчарок бодрый лай и добрая свирепость.
Вот неподвижная земля, и вместе с ней
Я христианства пью холодный горный воздух,
Крутое «верую» и псалмопевца роздых,
Ключи и рубища апостольских церквей.
Какая линия могла бы передать
Хрусталь высоких нот в эфире укрепленном...
И с христианских гор в пространстве изумленном,
Как Палестины песнь, нисходит благодать.
(1919 г.)
Тайная вечеря
Небо вечери в стену влюбилось –
Все изранено светом рубцов, –
Провалилось в нее, осветилось,
Превратилось в тринадцать голов.
Вот оно, мое небо ночное,
Пред которым, как мальчик, стою.
Холодеет спина, очи ноют,
Стенобитную твердь я ловлю.
И под каждым ударом тарана
Осыпаются звезды без глаз –
Той же вечери новые раны,
Неоконченной росписи мгла.
(1937 г.)
|
ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!
Гаральд ФЁЛЬШ
ПОЧЕМУ БОГ ЭТО ДОПУСТИЛ?
Хаим БЭЛЦ
ЛЕВИТ В ЧЕРНОМ
БОГУ ЖЕ ВСЕ ВОЗМОЖНО
Юрий КАМИНСКИЙ
МОНОЛОГ БЫВШЕГО АТЕИСТА
Рената ШПРУНГ
ЗАДОХНУВШИЙСЯ РОДНИК
Юрий КАМИНСКИЙ
МОЛИТВА
Евгений СПИВАК
«ОСНОВНОЙ ЗАКОН»
Елена ВАСКОВСКАЯ
ТАКОЕ ВОТ МОЕ РОЖДЕНЬЕ...
Адам ВДОВИЧЕНКО
ГДЕ ТЫ, ЦИЛЯ?
СТРАНИЧКА НОВОСТЕЙ
РАВВИН ХАИМ ИЗ КИШИНЕВА
Валерий БУЛИГА
РОЖДЕНИЕ ПЕСНИ
|
